– Всё равно ты изменщик, – вздохнул дед Грицько.

– Не изменщик папа, не изменщик! – воскликнул я. – И не был им никогда.

– Ты, Стёпка, как пень, – улыбнулся дед. – Голова как кастрюля, а ума ни ложки. Ещё будешь скучать там, в городе, по селу, ещё не раз вздохнёшь, а может, и заплачешь. Запомни!

– Так что же, батько, по-вашему, и стремиться ни к чему не стоит? Да? – папа стал таким грустным-грустным. Я испугался, что он вдруг заплачет.

– Ну, ладно уже, хватит, достаточно! – неожиданно весело засмеялся дед Грицько. – Это я вас на прочность проверял. Конечно же, трудно покидать насиженное гнездо, больно отрываться от корня, но крылья даны орлу не для того, чтобы обмахиваться ими в жару и комаров отгонять. Лети, сынок! Покажи миру, на что ты способен. Большому кораблю – большое плавание. И хватит уже вам, девчата, сырость в хате разводить. Ты ещё, Оксана, может, и его переплюнешь. Тоже прославишься и в следующий раз на своей машине приедешь. Ты такая бойкая, что… Держись, Киев!

Так изменилась моя жизнь. Так из сельского мальчишки я превратился в киевлянина.

Переехали мы, конечно, не сразу. Сначала уехал папа. Ему дали общежитие, он жил там полгода, звонил нам каждую неделю и даже писал письма. Длинные нежные письма, которые мама по вечерам читала вслух мне, бабе Гале и деду Грицьку. Папа, конечно, скучал без нас, но в то же время был поглощён новой работой. В мастерской Института механики Академии наук ему поручили вместе с другими мастерами изготовить уникальный экспериментальный прибор. И папа, по-видимому, блестяще проявил свои способности. Потому что уже через полгода ему дали двухкомнатную квартиру.