Председателю звонили из района, а в район звонили из области, а в область из Киева.

Мама плакала, бабушка плакала, а дед Грицько ходил по хате и насмешливо хмыкал (он никогда не ругался, а только смеялся: когда радовался – весело, когда сердился – насмешливо).

– Скатерью дорожка! Давай-давай, езжай. Разогнался. Без него, видишь ли, не обойдутся. Меняй, меняй шило на мыло. Давай!

– Батько! Не терзайте моё сердце! – умоляюще прикладывал руку к груди папа.

– Большое дело опёнки! Ухватил, как шилом борща налил. А Оксану (это моя мама) бросаешь, значит? Будете, значит, в Киеве на выставке встречаться раз в год.

– У-у-у! – зарыдала мама.

– Ну что вы, батько! Что вы такое говорите?! – жалобно скривился папа. – Зачем бы я её бросал?! Заберу. И её, и Стёпку. Конечно. Кто я по-вашему?

– А что же она там, в Киеве возле тебя делать будет? В сферу обслуживания пойдёт? Разве что. Слава богу, есть с кого пример брать. Сонька Демиденко вон приехала – и не узнать: прямо артистка, с головы до пят только «лейбы» заграничные. Одной помады на губах французской на двадцать пять рублей намазано. Что же – давай! Догоняй!

– А хотя бы и в сферу обслуживания! Чем это не работа? Куда захочет, туда и пойдёт. По всему же Киеву висят объявления о приёме на работу.

– А свёклу кто будет копать? Мыс бабой Галей?

– Техника.

– Скоро уже и техникой той руководить некому будет, когда все деревенские в город поубегают. Вон на Кривом Хуторе только старые бабы остались. И один дед. Весь год только и делают, что со двора во двор на поминки ходят.

– Не надо о грустном, батько. На вас это не похоже. А развитие цивилизации не остановишь. Будущее – за городом, а не за Кривым Хутором. За техникой, за наукой. И если я могу для этого сделать то, чего другой не сможет, то разве…

Папа вздохнул, и мне стало жаль его: конечно, нелегко ему покидать родное село, в котором он появился на свет и прожил всю жизнь, покидать этот двор с аистовым гнездом на сухом бересте, колодец, яблоневый сад (каких только сортов тут нет!), огород, леваду за огородом, речку, ивы над ней, яворы, рощу берёзовую – всю эту окружающую нас красоту, наполняющую душу щемящей сладкой болью, как говорит моя мама.