– Ой, постойте-постойте, кажется, у него в голове что-то жужжит.

– Привет, Муха!

– Гав-гав!

– Дж-ж-ж!

Даже несчастный Лёня Монькин, над которым до меня, как я потом узнал, все в классе насмехались, обрадовавшись, что есть ему, наконец, замена, жужжал мне вслед мухой.

А я, первый шутник и острослов в своей школе, чьего язвительного слова боялись даже старшеклассники, я, внук известного на всё село деда Грицька, здесь превратился вдруг в какую-то тряпку, о которую вытирали ноги все, кому не лень.

Я осознавал, что сам виноват – не надо было мне вот так ляпать про пса и муху – и от этого становилось ещё тяжелее.

Дома моего плохого настроения никто не замечал. Папа был так загружен работой, что часто был занят и в субботу, и в воскресенье. Его очень хвалили, а Иван Михайлович сказал, что папа со временем может быть даже удостоен почётного звания «феллоу». Пока что у нас в Украине есть только один представитель этого всемирного общества высококлассных мастеров. Его даже по телевизору показывали.

Мама пошла работать на обувную фабрику возле лавры и училась на каких-то курсах. Тоже дома бывала мало. Дед Грицько пожил у нас недолго и поехал обратно, в село – копать картошку.

Приехала как-то баба Галя за мной присматривать, но тоже долго не выдержала. Она просыпалась по привычке слишком рано, часа в три ночи, одевалась и молча сидела посреди кухни на табуретке, сложив руки на коленях. Как-то, проснувшись ночью, я выскочил по нужде и чуть не умер от страха, увидев в кухне на фоне окна молчаливую неподвижную фигуру.

– Чего ты кричишь? – тихо спросила баба Галя.

– А что же вы?.. Я думал, что это вор. Вот уже!

– Эх! – грустно вздохнула баба Галя. – И как там моя Лыска? И курочки… И кабанчик… Дед разве присмотрит как следует. Эх!

И через несколько дней уехала она к своей Лыске.

Да и зачем за мной присматривать?! Что я – ребёнок?

Ни баба Галя, ни дед Грицько, ни родители всё равно не поняли бы моих переживаний.