Мы прибыли в Киев утром. Мы ехали из-за Днепра, через Дарницу, мимо Березняков, мимо Выдубицкого монастыря.

А после дарницкого переплетения рельсов, после березняковских белых новостроек вдруг появилась перед нами серебристая фигура Родины-матери (знаменитый киевский мемориал), золотом засияли на крутых кудряво-зелёных холмах купола Киево-Печерской лавры. А за ними сквозь утреннюю дымку просматривались и гостиница «Киев», и Владимирская горка, и игрушечно-хрупкая Андреевская церковь…

Что-то ёкнуло у меня в груди – я впервые почувствовал, что я в Киеве.

Папа встретил нас на перроне с цветами, возбуждённо-суетливый и какой-то необычный. В нём появилось что-то неуловимо городское, чего не было ни в маме, ни в дедушке, который приехал вместе с нами, чтобы помочь устроиться, ни, конечно, во мне.

Я это сразу почувствовал.

Квартира была пустая и гулкая. В одной комнате вдоль стен стояли три абсолютно одинаковые раскладушки, и телевизор моргал своим бельмоватым глазом. Во второй ничего не стояло, только в углу были в беспорядке свалены разные ящики, мешки, тюки – наши вещи, привезённые машиной из села три дня назад.

Была обставлена только кухня. Новенький стол, табуретки, шкафчики и холодильник сияли, как в магазине.

– О! Молодец, сынок! – зайдя в кухню, похлопал папу по плечу дед Грицько. – Сразу видно хозяйську дытыну. Знаешь, с чего начинать надо. Чтобы было, где сесть и борща поесть.

Я сразу же выскочил на балкон. Больше всего в квартире мне понравились ванная и балкон. Балкон был большой, длинный, с двумя дверьми – из комнаты и из кухни – хоть в футбол на нём играй.